top of page

Шар и погода: почему «Донбасс в обмен на НАТО» не мог взлететь

21.11.26

By:

Michael K.

Самая смелая идея недели о завершении войны оказалась обменом, который не способен осуществить никто из тех, кто его предложил

Прозрачный шар, привязанный к треснувшей каменной карте Донбасса со звездой НАТО, запутался в красных линиях с сургучными печатями под грозовыми тучами

Соединённые Штаты задали Украине вопрос, на который она не могла ответить: отдать Донбасс — получить НАТО. За неделю эта идея породила трёхсторонний саммит в Шэньчжэне, на котором Украину так и не упомянули, берлинскую встречу, так и не обеспечившую Европе места за столом, и Кремль, отвергший саму постановку вопроса. Это анатомия пробного шара.

Вопрос возник после раунда переговоров при посредничестве США в Абу-Даби 10–11 ноября 2026 года, а 13–14 ноября его обнародовал Зеленский — за несколько дней до первого в истории трёхстороннего саммита Си, Трампа и Путина в Шэньчжэне 19 ноября и его собственных переговоров с европейскими лидерами в Берлине в тот же день.

Идея «Донбасс в обмен на НАТО» никогда не была предложением. Это был пробный шар, запущенный, чтобы прощупать красные линии, и следующая неделя показала, что красные линии проходят ровно там, где о них все и говорили: Россия отвергает членство Украины в НАТО в любой форме, Конституция Украины и закон о референдуме запрещают такую уступку в условиях военного положения, а Европы — которой пришлось бы ратифицировать, финансировать и охранять итог — даже не было в комнате, когда прозвучал вопрос.

Неделю стоит разобрать потому, что самая изобретательная идея Запада о том, как закончить крупнейшую войну в Европе с 1945 года, оказалась территориальным обменом, который не способен осуществить ни один из причастных институтов. Вопрос задали те, кто не может предоставить членство в НАТО; адресовали его стране, конституция которой требует референдума, сейчас запрещённого её же законом; а ответила на него держава, которая годами говорит «нет» любой версии этой идеи.

Одновременно произошли три вещи, и их легко спутать. Был задан вопрос. Был устроен саммит. А война и деньги продолжали двигаться: Россия продолжала бить по энергосистеме Украины, американское изъятие из санкций открыло российскому дизелю путь на мировые рынки, а Брюссель готовил для Киева ещё 45 млрд евро. Настоящая история недели — не сделка, которая провалилась, а архитектура, которая сделала её невозможной.

Вопрос, на который никто не хотел отвечать

Фраза, запустившая неделю, была вопросом, а не планом. Владимир Зеленский рассказал журналистам, что американские переговорщики задали его ему напрямую: «Американцы подняли вопрос: „А что, если Украина вступит в НАТО? Выйдет ли Украина из Донбасса?“». По его словам, такая увязка прозвучала впервые за время переговоров, и он сделал из этого собственный вывод: «Именно поэтому я считаю, что НАТО снова на повестке. Но вы слышали и сигналы (президента России Владимира) Путина, и это крайне трудный разговор.»

Вопрос прозвучал в конце раунда, который больше почти ничего не дал. Двухдневные переговоры при посредничестве США в Абу-Даби — первые прямые переговоры России и Украины при посредничестве США за девять месяцев — завершились без серьёзного прорыва, хотя стороны договорились об обмене пленными, затрагивающем более 1000 человек. По территории делегации не сдвинулись.

То, что последовало за признанием, не менее показательно, чем само признание. Соединённые Штаты так и не подтвердили, что делали подобное предложение. Американский чиновник сказал Би-би-си, что «обсуждается по-прежнему много идей, но любая окончательная договорённость должна быть согласована обеими сторонами». Через несколько часов после слов Зеленского Джаред Кушнер попытался приглушить историю, призвав к «конфиденциальности» в деликатном процессе и отметив, что из переговоров просочились «максималистские» предложения вместе с «жёсткой политической риторикой».

Это первое, что нужно держать в голове: существует вопрос, который украинский президент приписывает американским переговорщикам, а не опубликованный американский план. Различие важно, потому что история распространилась быстрее, чем её доказательства. Слова Зеленского, обнародованные его офисом, — единственный первоисточник; издания, которые их перепечатали, усилили один источник, а не подтвердили его независимо. Тиражирование — не подтверждение.

Второе, что нужно держать в голове: даже если принять сказанное за чистую монету, такое предложение никогда не было в компетенции Вашингтона. Бывший посол США на Украине Уильям Тейлор сформулировал ограничение прямо: «Принятие новой страны в альянс НАТО требует единогласного согласия всех остальных государств-членов.» Именно поэтому идею с самого начала называли не твёрдым предложением — обещанием, которое пришлось бы выполнять парламенту каждого государства-члена.

Собственный ответ Зеленского был условным, и это легко теряется при пересказе. Он сказал, что Киев не готов уступать территорию, но если получит всеобъемлющий пакет — гарантии безопасности, право на сильную и хорошо финансируемую армию и средства на восстановление, — то вынесет вопрос на всенародный референдум. Он также отверг порядок действий, которого добивается Москва, настаивая, что новая архитектура европейской безопасности не может идти первой: «Мы не можем перевернуть всё с ног на голову и начать с разговора об изменении рамок безопасности в мире или на континенте в целом, и только потом говорить об окончании этой войны. Сначала эта война должна закончиться.»

И он прямо высказался о намерениях другой стороны, после того как американские посланники сообщили, что по энергетическому перемирию продвижения нет: «Путин лично не поддерживает прекращение огня.»

Так неделя открылась вопросом, на который никто не хотел отвечать: ни Вашингтон, который не стал его подтверждать; ни Киев, готовый вынести его на голосование лишь в условиях, которые сейчас запрещает его собственный закон; ни Москва, чей ответ прозвучал позже и в другом регистре.

Сделка, которую нельзя подписать

Те, кто запустил идею обмена, возможно, верили, что предлагают Киеву выход из войны. Право говорит, что они предлагали то, чего никто в комнате не имел полномочий дать.

Начнём с альянса. Статья 10 Североатлантического договора предусматривает, что действующие участники могут «по единогласному согласию» пригласить к присоединению другое европейское государство. Собственное разъяснение НАТО ещё категоричнее: «Любое решение о приглашении страны в Альянс принимается Североатлантическим советом на основе консенсуса всех союзников. Никакая третья страна не имеет голоса в таких обсуждениях.» Ратификация проходит на национальном уровне, и в США для неё требуется две трети голосов в Сенате. Любой член может заблокировать; ни один член не может даровать.

Проблема единогласия не гипотетическая. 3 июня 2026 года генеральный секретарь НАТО Марк Рютте заявил, что у альянса тогда не было единогласной поддержки полноправного членства Украины. Не только США, но и другие члены настороженно относятся к членству Украины, да и сам Киев считал его нереалистичным. Обещание, для которого нужно «да» от каждого парламента альянса, — не то обещание, которое один президент может дать во вторник.

Собственное право Украины — вторая стена, и начинается она с самой конституции. Статья 73 гласит: «[в]опросы об изменении территории Украины решаются исключительно всеукраинским референдумом» — значит, ни президент, ни парламент, ни договор не могут уступить Донбасс без общенационального голосования. Статья 157 Конституции запрещает изменения, «направленные на ликвидацию независимости или нарушение территориальной целостности Украины», и вообще запрещает любые изменения Конституции «в условиях военного или чрезвычайного положения». Страна по-прежнему живёт в условиях военного положения, которое снова продлили в октябре 2026 года.

Конституция требует референдума; путь к нему закрывает закон, и это различие важно. Статья 20 Закона № 1135-IX запрещает и назначение, и проведение всеукраинского референдума, пока действует военное или чрезвычайное положение. В анализе, опубликованном в январе 2026 года, украинская гражданская сеть ОПОРА уточнила: «Конституция не запрещает проведение референдума в условиях военного положения — запрет предусмотрен Законом „О правовом режиме военного положения“ и Законом „О всеукраинском референдуме“. Снятие этих запретов из обоих законов открыло бы путь к референдуму в условиях военного положения.» В принципе, значит, запрет можно снять. На практике, отмечала ОПОРА, устойчивое прекращение огня должно было бы охватывать весь процесс — 60 дней до голосования и не менее 30 дней после, — а сверху ещё шесть–девять месяцев подготовки. Перемирие такой длины уже само было бы урегулированием — тем самым, что референдум и должен решить.

Есть и ещё одно препятствие — внутри того института, который должен был бы всё это благословить. Пять из 18 мест в Конституционном суде вакантны, к ноябрю 2026 года их может стать шесть, а для принятия решений нужно не менее десяти судей. Суд, который не может надёжно собрать кворум, — слабая опора для территориального урегулирования.

Наконец, вопрос о том, пережила бы такая сделка собственное происхождение. Статья 52 Венской конвенции о праве международных договоров гласит: «договор ничтожен, если его заключение явилось результатом угрозы силой или её применения». Такого договора не существует, и правовые аналитики Diplomacy and Law на этот счёт осторожны: «Никакого заключённого договора „Донбасс в обмен на НАТО“ не установлено. Поэтому преждевременно объявлять такое соглашение действительным или недействительным. Можно сказать лишь, что любое будущее урегулирование, предполагающее территориальные уступки, полученные в результате незаконного военного давления России, столкнулось бы с серьёзным оспариванием по статье 52.» Тот же анализ приходит к выводу, что урегулирование «Донбасс в обмен на НАТО» не может быть достигнуто одной лишь двусторонней договорённостью США и Украины.

Сложите всё вместе, и арифметика окажется беспощадной. Обмену нужно единогласие в альянсе, где единогласия нет; поправка к конституции в стране, где поправки запрещены при военном положении; общенациональный референдум, которого требует конституция, который запрещает действующий закон и для легитимности которого нужно многомесячное перемирие; дееспособный Конституционный суд, которому не хватает судей; и договор, который появился бы в тени той самой силы, которую он должен остановить. Ничто из этого не политическое предпочтение, которое решительный переговорщик мог бы уговорами обойти. У каждого правила есть хозяин, процедура и дата.

Это и есть аналитический хребет недели. Идею «Донбасс в обмен на НАТО» остановила не только непреклонность России — отказ Москвы реален, и о нём речь пойдёт ниже, — но и архитектура институтов, которым пришлось бы её осуществлять. Авторы предложения либо не просчитали правовую арифметику, либо не собирались её просчитывать. В любом случае шар выпустили в погоду, которая не могла его нести.

Шэньчжэнь: саммит, забывший об Украине

19 ноября 2026 года в южнокитайском Шэньчжэне главы Китая, России и США впервые в истории встретились лицом к лицу. Встреча продлилась 90 минут на полях саммита АТЭС или, по подсчёту Associated Press, около 70 минут за закрытыми дверями. Завершилась она «Декларацией на пути к миру».

Четыре пункта декларации стоит прочитать целиком, потому что в них — всё содержание главного зрелища недели. Три страны обязались реформировать ООН, увеличить производство и поставки нефтепродуктов, признать, что государственные должностные лица обладают иммунитетом, а МУС «не должен злоупотреблять своей юрисдикцией», и подтвердить, что в ядерной войне не может быть победителей и она никогда не должна быть развязана.

Украины там нет. Декларация не упомянула ни войну России в Украине, ни войну в Иране, которую ведут США, — два конфликта, в которых два из трёх участников действительно воюют. К тому же ядерная формулировка — это та же формула, которую ранее уже принимали пять постоянных членов Совета Безопасности.

Здесь версии расходятся, и это расхождение важно. В официальном сообщении китайского правительства сказано, что три лидера обменялись мнениями по украинскому кризису, а также по ядерному нераспространению, Ближнему Востоку и Корее. В опубликованной декларации ничего подобного нет. Пресс-секретарь Кремля Дмитрий Песков сказал, что война России в Украине не была главной темой трёхсторонних переговоров. Обе версии могут быть верны одновременно — тему можно поднять и не включить в текст, — но разрыв между обсуждённым и подписанным сам по себе и есть история.

Трамп заранее дал понять, что Украины в тексте не будет. Белый дом сообщил, что двусторонней встречи Трампа и Путина не планируется, а сам Трамп сказал, что не заинтересован в обсуждении Украины на саммите, предпочитая контроль над ядерными вооружениями и Иран. На саммите он отверг новые санкции против России, тогда как Китай продолжал оставаться для России финансовой спасательной линией после того, как США и их союзники ввели санкции.

Самую острую оценку получил энергетический пункт. The Telegraph счёл, что «это стало бы значительной победой Путина, поскольку рост мирового предложения логически идёт через Россию, которая сейчас под санкциями». Вердикт того же издания о декларации в целом был ещё жёстче: «Это действительно жидковато».

Аналитики в основном согласились. Профессор Уильям Хёрст из Центра геополитики Кембриджа сказал, что «по существу, судя по всему, достигнуто очень мало», и назвал саммит «целиком про символизм и престиж». Он добавил, что это «не ялтинский момент, но, безусловно, весомая публичная демонстрация сохраняющегося значения и силы России (и Путина)». Патриция Ким из Brookings сказала, что настоящей проверкой станет то, выполнят ли трое обещания по снижению ядерных рисков, и что «у Пекина мало интереса брать на себя дипломатические риски посредничества в настоящем мирном соглашении по Украине или урегулировании конфликта с Ираном». Ник Бисли из Университета Ла Троба назвал постановку трёх лидеров в роли «Большой тройки» «досадной картиной». ABC News (Австралия) насчитала мало конкретных решений по торговле, Украине, Ирану и ИИ.

Сами лидеры говорили возвышеннее. Трамп сказал: «Мы действительно творим историю» — и «Ни один мир ещё не был выкован отказом от возможностей для диалога». Путин назвал встречу «серьёзной совместной работой» и сказал Си: «Думаю, никто даже не ожидал, что всё пройдёт так хорошо». Си сказал, что «семена, посаженные на сегодняшней трёхсторонней встрече, непременно пустят корни, прорастут, расцветут и принесут плоды», и что «пока диалог не прекращается, двери остаются открытыми, есть надежда на мир». Он призвал троих «не посягать на красные линии друг друга» и сказал: «Ловушка Фукидида — отнюдь не судьба».

В Вашингтоне реакция была не столь возвышенной. Лидер демократов в Сенате Чак Шумер назвал встречу «историческим позором». Сенатор-республиканец Джон Кёртис сказал: «Владимир Путин и Си Цзиньпин нам не друзья», а сенаторы-демократы, в том числе Шумер и Шахин, раскритиковали трёхстороннюю встречу как дипломатический позор, не принёсший никаких значимых обязательств по Украине. Сенатор Тим Кейн внёс резолюцию с требованием объяснений по закупкам российского топлива и ослаблению санкций.

Через несколько часов Трамп подключился к берлинской встрече более чем 40 европейских лидеров.

Вот доказательство того, чем был трёхсторонний саммит в Шэньчжэне: первой встречей трёх ядерных держав, поставленной как мирный саммит, которая породила текст о нефти, судах и ООН. Символизм был настоящим, и престиж был настоящим — прежде всего для Путина, который в последний раз приезжал на саммит АТЭС в 2017 году и использовал этот, чтобы встать рядом с обоими соперниками. Урегулирования не было. Дипломатия великих держав, судя по этому показу, дала фотографию и абзац, а не мир.

Ялтинская доктрина

Кремль сам выбрал историческую аналогию, и выбрал нагруженную. На пресс-конференции в Шэньчжэне Владимир Путин настаивал, что «в Ялте не было никакого раздела мира на „сферы влияния“», что Ялта «просто признала реалии, сложившиеся по итогам Второй мировой войны», а затем произнёс главную фразу: «Ялта лишь закрепила существующую реальность. И в сегодняшних конфликтах нам тоже придётся смириться с реалиями на земле».

Это и есть доктрина в одной строке. «Реалии на земле» — не описание мира, а требование к миру принять карту, которую Россия нарисовала артиллерией. Главный переговорщик России Владимир Мединский выдвинул тот же довод в более мягком регистре на российском телевидении, назвав целью «новую, современную Ялту или Потсдам», которая «обеспечит мир в Европе на десятилетия, а может, и на века».

Аналогия спорна, и в этом споре вся суть. За пределами России Ялту помнят как циничный торг, в котором пожертвовали странами, которых не было в комнате, — и это прочтение неловко соседствует с саммитом, в опубликованном тексте которого война в Европе вообще не названа. Встреча в Шэньчжэне закончилась меньше чем за два часа «мирной декларацией» из пяти абзацев. Министр иностранных дел Украины Андрей Сибига высмеял сравнение: «Шэньчжэнь — не та Ялта, о которой мечтает Путин», — написал он и добавил: «Пора ему проснуться, посмотреть правде в глаза и закончить войну, которую он никогда не выиграет».

Есть и серьёзная противоположная точка зрения: что сама эта рамка — фантазия. В авторской колонке Al Jazeera доказывалось, что «новая Ялта» — это «скорее принятие желаемого за действительное, чем реальная возможность», поскольку у трёх лидеров расходятся цели, а США и Китай продвигают двухполюсную «большую двойку», а не кондоминиум трёх держав. Это суждение одного издания, а не вывод исследования, но оно указывает на реальную вещь: кондоминиум требует согласованных правил, а три державы почти ни в чём не согласны, кроме того, что решать должны именно они.

Чего на самом деле добивается Россия, становится яснее, если поставить ялтинскую риторику рядом с текстом, который Москва распространяет с 2021 года. Материалы времён раунда в Абу-Даби показали, что Россия стремится возродить те требования 2021 года, включая прекращение дальнейшего расширения и ограничения для сил НАТО в странах, вступивших после 1997 года.

Собственные слова Мединского почти не оставляют места для компромисса. Он сказал, что «каждый дюйм нашей земли вернётся к России, так или иначе», и описал войну как болезнь, у которой Украина лишь симптом: «По сути, болен весь организм, а Украина была лишь лопнувшим нарывом. Лечить нужно весь организм. Пластыря будет недостаточно».

Не все видят в происходящем российское требование. Чарльз Купчан из Совета по международным отношениям доказывал: «Мы должны научиться работать поверх геополитических и идеологических разделительных линий», — взгляд, при котором торг великих держав — не угроза малым государствам, а единственный доступный механизм управления многополярным миром. Официальный представитель МИД России Мария Захарова назвала саммит возможным началом возврата «от этого сползания в абсолютный хаос к стабилизации».

Оба прочтения не могут быть верны одновременно, и факты склоняют чашу в одну сторону. Ялта, которая «закрепляет реалии», узаконивает завоевание; Ялта, которая управляет соперничеством, оставляет карту открытой. События минувшей недели — декларация, которая не назвала войну, Кремль, который пригласил европейцев в Москву, чтобы «определить их позицию», и переговорщик, обещающий вернуть каждый дюйм, — указывают на первое. Станет ли когда-нибудь верным второе, зависит от того, чего аналогия дать не может: смогут ли три державы договориться о правилах, которым будут подчиняться все.

Берлин: Европа покупает билет, которым ей могут не дать воспользоваться

В тот же день, когда три президента позировали в Шэньчжэне, более 40 партнёров Украины собрались в Берлине под знаменем «коалиции желающих», а Дональд Трамп подключился с борта Air Force One по пути домой из Китая. Постановка была продуманной: Европа хотела выглядеть не зрителем сделки великих держав, а её участником. «США понимают, что без нас мира быть не может», — сказал журналистам канцлер Германии Фридрих Мерц. «Мы, в свою очередь, знаем, что с Соединёнными Штатами рядом шансы на мир растут».

Инструмент, который Европа создала под это заявление, — E5: Великобритания, Франция, Германия, Италия и Польша, работающие вместе с Европейской комиссией и Советом. О нём договорились на неформальном саммите в Дублине 12 ноября, а к следующей неделе Брюссель сигнализировал о готовности перейти к многостороннему формату. «Мы готовы перейти к многостороннему формату обсуждений», — сказала главный пресс-секретарь Комиссии Паула Пиньо. «Конкретные площадки не обсуждались, так что мы ещё не там».

Это «ещё не там» — честная часть. У формата есть заметные слепые зоны: в группе нет ни одной прибалтийской или северной страны, хотя Финляндия, Эстония, Латвия и Литва острее всех ощутили бы любой потолок для восточного присутствия НАТО. Государства, которым урегулирование, ограничивающее развёртывание союзников, грозит больше всего, отсутствуют в той комнате, где эти ограничения будут чертить.

Дальше вопрос: примут ли этот билет. Москва на него не согласилась. Дмитрий Песков сказал, что Европа должна сначала показать свою «готовность внести вклад в мирный процесс», прежде чем будет принято какое-либо решение, и поставил план под сомнение, даже когда американские посланники вернулись из Москвы, рассказывая о «благословении» Путина. Юрий Ушаков сказал, что согласован только трёхсторонний формат. Мерц настаивал, что «теперь согласовано» участие Европы в следующем раунде, и предлагал «нейтральную» площадку вроде Эмиратов вместо Москвы. Верно может быть только одно.

То, что Европа привезла в Берлин, по сути, было гарантией. Кушнер сказал, что Трамп открыт к обязательству по образцу статьи 5: «С точки зрения Америки, предоставить гарантию безопасности по образцу статьи 5 — это очень, очень серьёзный шаг», — сказал он, добавив, что они с Уиткоффом «приучили русских к мысли, что любая гарантия безопасности для Украины будет основана на статье 5». Москва это утверждение не подтвердила, а на следующий день заместитель министра иностранных дел России публично ему возразил. Сам Кушнер признал, что скептицизм в отношении намерений Москвы сохраняется.

Ответ Зеленского был самым точным, что прозвучало в Берлине. «Я не уверен, что у нас общее [понимание] статьи 5», — сказал он, пояснив, что для него она означает войска партнёров на украинской земле, — прочтение, которое американцы уже закрыли, ответив «нет» на вопрос, будут ли развёрнуты войска США.

Совместное заявление, которое последовало, было твёрдым на бумаге: Киев должен получить надёжные, юридически обязывающие гарантии безопасности, как только вступит в силу прекращение огня, границы нельзя менять силой, а архитектура включила бы механизм мониторинга прекращения огня под руководством США и многонациональные силы под руководством Европы при поддержке Вашингтона. Ничто из этого не решает проблему очерёдности: гарантии обещаны после вступления в силу прекращения огня, а прекращения огня как раз и нет.

Лидеры Европы говорили в регистре решимости. Мерц сказал, что «ялтинский формат не может принести мир», и назвал Шэньчжэнь «фотосессией». Президент Франции Эмманюэль Макрон призвал союзников «снова открыть вопрос» о членстве Украины в НАТО. Премьер-министр Польши Дональд Туск сказал: «Господин Путин нам не друг и никогда им не будет». Премьер-министр Дании Метте Фредериксен назвала «совершенно непостижимым, что президент США хочет сесть за стол с президентом Путиным». Премьер-министр Великобритании Энди Бёрнем пообещал, что Европа «будет рядом с Украиной» столько, сколько потребуется. Генеральный секретарь НАТО Марк Рютте отметил «геркулесовы усилия» Трампа.

Собственный вклад Трампа — звонок с борта Air Force One. Его послание, как он сказал Reuters, было таким: «все хотят сделку, так давайте заключим сделку», — и он отрицал, что жаловался участникам на европейские расходы на войну. Politico со ссылкой на пятерых европейских чиновников сообщило, что он сказал собравшимся, что Европа может сэкономить деньги и жизни, закончив войну, — часть чиновников услышала в этом критику европейской поддержки Киева; американский чиновник, осведомлённый о звонке, сказал, что любые предположения, будто Трамп велел лидерам прекратить финансирование Украины, «не соответствуют действительности».

Скепсис шёл и в обратную сторону. Кушнер уже успел ошеломить европейских лидеров, сказав, что озабоченности России по поводу архитектуры безопасности нужно учитывать, и поддел их неспособностью «определить одного человека, который будет говорить от их имени», — назвав это «бóльшим достижением, чем добиться от русских их включения в переговоры». Зеленский призвал Европу до конца месяца назначить единого мирного посланника.

Структурную дилемму лучше всех сформулировал Найджел Гулд-Дэвис из IISS: Европа «должна сделать всё возможное, чтобы не допустить фундаментального трансатлантического разрыва», одновременно управляя отношениями с Россией, которая, по его словам, «играет вдолгую» и надеется увидеть Европу «ослабевшей и ещё более разобщённой». Глава внешней политики ЕС Кая Каллас возразила самой рамке: «У нас один агрессор и одна жертва, и у агрессора нет никаких проблем с безопасностью», — сказала она. «На них никто никогда не нападал. Это они нападали на других».

Европа привезла и деньги. Фон дер Ляйен указала на предложенный ЕС кредит в 45 млрд евро и 22-й пакет санкций, который «на подходе». К финансированию Украины на 2027 год лидеры вернутся на внеочередном Европейском совете 26 и 27 ноября.

Итак, Берлин породил парадокс, который стоит назвать прямо. Европа сделала себя незаменимой для любого урегулирования — она бы его финансировала, охраняла и ратифицировала — и превратила эту незаменимость в место за столом, которым ей могут не дать воспользоваться. E5 исключает государства, которых условия сделки касаются сильнее всего; Москва формат не подтвердила; а гарантия в центре пакета — та, которую Вашингтон не определил, а Киев пока не признаёт. Мерц вручил каждому участнику кусок Берлинской стены, сказав, что та конструкция принесла «угнетение, незащищённость и отсутствие мира». Хороший образ. Устоит ли собственная стена Европы — другой вопрос.

Ответ Москвы: нет, и приезжайте к нам по одному

Если у недели и был один решающий ответ, он пришёл из Москвы — и пришёл в двух регистрах, которые легко спутать.

Первым было молчание. 16 ноября Кремль отказался комментировать идею уступки Украиной Донбасса в обмен на членство в НАТО, заявив, что раскрывать детали переговоров неуместно. Это не отказ от конкретного обмена. Это отказ вообще считать его настоящим предложением.

Второй регистр был категоричным. Заместитель министра иностранных дел Сергей Рябков сказал, что даже сама идея формулы «квазичленства» Украины в НАТО — поиск какого-то «креативного решения» — это «вариант, неприемлемый для нас». Предварительное условие он сформулировал прямо: «пусть признают бесповоротность нашего требования, чтобы это государство не вступало в НАТО». Только после этого, по его словам, можно «так или иначе» обсуждать гарантии безопасности. «Интерфакс» сообщил, что Россия категорически отвергает возможное вступление Украины в НАТО и что по-прежнему нет договорённости о сроках и месте следующего раунда.

Поставьте два регистра рядом — и очертания позиции России станут ясны. Москва не обсуждает обмен как предложение, ведь это значило бы признать его всерьёз; вместо этого она отвергает лежащую под ним посылку: Украина не вступает в НАТО ни в какой форме и ни под каким названием. По самому обмену ответ — молчание; по всему, от чего обмен зависит, — «нет».

Дальше — приглашение, с которого и начинается игра с форматом. Путин в Шэньчжэне сказал: «По дипломатическим каналам мы предложили европейцам приехать в Москву, чтобы мы могли определить их позицию. После этого мы решим, в каком формате продолжать диалог с Украиной». Он добавил, что американская сторона просит Москву «настойчиво — именно настойчиво» согласиться на участие европейцев и что «обсуждать вопросы, связанные с безопасностью в Европе, без европейцев бессмысленно».

Прочитайте это внимательно. Приглашение — не уступка Европе, а вызов. Европу просят приехать в Москву, чтобы её позицию «определили» — глагол принадлежит Путину, — прежде чем Россия решит, каким будет формат. Рябков подтвердил, что прорабатывается возможный визит в Москву представителей Великобритании, Германии и Франции. Европейцы прибыли бы как просители, по одной делегации, на российскую землю, а форма любых будущих переговоров оставалась бы в руках Москвы.

Вопрос формата — тот, где ответ Кремля точнее всего. Ушаков сказал: «Сейчас обсуждается проведение следующего раунда (переговоров) в трёхстороннем формате. Эти переговоры возобновились в Абу-Даби несколько дней назад, и было условлено, что они продолжатся. Дата пока не согласована, а расширение формата — некоторые об этом говорят — с нами не согласовано». На вопрос, что нужно, чтобы Россия согласилась, он ответил: «Для того чтобы это можно было согласовать, нужно сделать очень многое. В частности, возможно, понадобится провести ещё один раунд, а может, и не один, трёхсторонних переговоров».

Это прямо противоречило Уиткоффу, который говорил, что «европейцы присоединятся на следующей встрече», и называл их участие «очень важным моментом». Ушаков на том же брифинге назвал нынешнюю позицию Европы «рецептом бесконечной войны».

Красная линия под всем этим — войска. Путин сказал: «Мы постоянно повторяем одно и то же: размещение любых войск на территории Украины для нас неприемлемо». За несколько дней до этого он просил американцев добиться, чтобы их союзники «наконец определились, чего они хотят: мира или войны в Украине». Послание Европе последовательно: приезжайте, но на наших условиях, и без армии.

Эта картина была видна ещё в Абу-Даби, где российская делегация отказалась встречаться с европейскими официальными лицами и представителями НАТО, а Мединский отмахнулся от присутствия европейских посланников, сказав, что если они приехали «как туристы», то могут поговорить в холле гостиницы. Он сказал также, что «многое зависит от Украины, от позиции США и от того, одумается ли Европа».

Что события всё же проясняют, так это направление ответа Москвы. Россия не приняла посылку «Донбасс в обмен на НАТО», не приняла участие Европы в следующем раунде и не согласовала ни дату, ни место. Вместо этого она предложила Европе поездку в Москву — формат, в котором каждая столица излагает свою позицию отдельно и России, прежде чем Россия решит, что будет дальше. Приглашать европейцев по одному, на российскую землю, — не шаг к урегулированию. Это способ добиться, чтобы к моменту, когда формат наконец определится, Европа уже была разделена.

Денежный трек: дизель, «Лукойл» и 45 млрд евро

Пока территориальный вопрос стоял на месте, параллельный трек продвигался — и продвигался в валюте российских доходов. 9 октября 2026 года Министерство финансов США временно сняло часть санкций с России, чтобы позволить ей экспортировать дизельное топливо, а позже выдало лицензию, разрешающую продажу и импорт российского дизеля до 7 апреля 2027 года. По договорённости, объявленной в октябре 2026 года, Россия поставит более 2,25 млн баррелей дизеля на американский и мировые рынки. В октябре 2026 года американские посланники говорили украинским чиновникам в Майами, что сделка призвана «смягчить» позицию Москвы, потому что она «посылает сигнал, что Трамп открыт к тому, чтобы что-то делать» вместе с Россией. На той же встрече обсуждались средства на восстановление Украины и просьба США к Киеву прекратить удары по российским НПЗ.

Результаты задокументированы, хотя источники скудны. Центр исследований энергетики и чистого воздуха подсчитал, что российские энергетические компании уже экспортировали дизеля на 1,9 млрд долларов с момента послабления. Средняя розничная цена дизеля в США составила 6,25 доллара с 12 октября по 9 ноября против 6,20 доллара на неделе, когда было объявлено о послаблении, — а главной причиной высоких цен на топливо была война в Иране, а не санкции и не украинские удары по НПЗ. Россия загрузила на экспорт почти 11 млн баррелей дизеля и газойля — на 165% больше, чем в сентябре. Эти цифры восходят к одному источнику — Wall Street Journal в пересказе «Нового времени», — а также к анонимным источникам Reuters, и читать их стоит с этой оговоркой.

Коммерческое меню шире дизеля. Вашингтон и Москва обсуждали возобновление совместной добычи на Сахалине и привлечение американских нефтяных компаний к восстановлению экспорта российской нефти в Европу по трубопроводу «Дружба», а также экспорт титана и открытие российского воздушного пространства для американских авиакомпаний. Кремль подтвердил переговоры по «Лукойлу» после встречи Путина с Уиткоффом в Санкт-Петербурге 21 октября; портфель первоначально оценивался примерно в 22 млрд долларов, а Минфин США продлил разрешение на переговоры о его продаже до 21 ноября. Окончательных решений не принято, и эти цифры тоже восходят к одному источнику — Financial Times в пересказе Kyiv Post. Зеленский предупредил, что Москва может предложить Вашингтону «экономический брак», построенный на её природных ресурсах.

Для Украины денежный трек идёт в обратную сторону. Европейская комиссия предложила до 45 млрд евро дополнительной поддержки на 2027 год: до 25 млрд евро на военную помощь и до 20 млрд евро на поддержку бюджета. Конструкция необычна: Украина должна будет возвращать основной долг, только когда получит репарации от России, а часть пакета финансируется за счёт сверхприбыли от иммобилизованных российских суверенных активов. Пакет закрывает оценочный дефицит финансирования в 70 млрд евро на 2027 год и следует за кредитом поддержки Украины в 90 млрд евро на 2026–2027 годы. Отдельный механизм позволил бы выдать до 5 млрд евро дополнительных кредитов ЕС под гарантии третьих стран с рейтингом AAA.

История этих инструментов — история едва не случившихся сделок. Кредит в 90 млрд евро, согласованный в декабре 2025 года, сам стал компромиссом после того, как европейские лидеры не смогли договориться о предложенном беспроцентном репарационном кредите почти в 140 млрд евро, который споткнулся о вопрос, как разделить правовые риски и риски ликвидности, сосредоточенные в Бельгии и Euroclear. Кредит G7 по программе ERA на 50 млрд долларов, согласованный во время председательства Италии в 2024 году, в основном уже выплачен; по кредиту поддержки Украины Киев к началу октября получил около 15,7 млрд евро. В анализе, опубликованном в октябре 2026 года, аналитики Carnegie предложили как один из вариантов кредит ERA 2.0 на 30–50 млрд евро.

Фон дер Ляйен подала пакет как давление не меньше, чем поддержку: «Европа и дальше будет обеспечивать максимальную поддержку Украине и максимальное давление на Россию».

Поставьте два трека рядом — и станет видна структура стимулов недели. Одни меры ослабили давление на российский энергоэкспорт и открыли коммерческий разговор о российских активах; другие дали Украине кредиты, возвращаемые лишь из репараций, которые могут никогда не поступить. Цифры по дизелю указывают, что послабление обогатило Москву, не снизив цены в Америке, — но это вывод со ссылкой на источник, а не установленный факт, и опирается он на анализ одного издания. Что события действительно показывают: пока территориальный вопрос стоял на месте, деньги двигались, причём сразу в обе стороны.

Пока они говорили: Керчь, Starshield и зимняя энергосистема

У дипломатии был звуковой фон, и это были взрывы.

Накануне трёхсторонней встречи в Шэньчжэне украинские силы частично разрушили Керченский мост — 19-километровый автомобильный и железнодорожный переход, построенный Россией, чтобы соединить свою территорию с оккупированным Крымом, и который Украина уже повреждала в 2022, 2023 и 2025 годах. Время было выбрано не случайно: удар пришёлся по витринному проекту российского президента, когда тот готовился сесть за стол с Трампом и Си.

Ответ Путина прозвучал на его собственной пресс-конференции. «После ударов по Крымскому мосту мы вести переговоры не будем», — сказал он, настаивая, что мостом пользуются только гражданские, и пообещав ответ «гораздо более болезненный, чем атака Киева на мост». Украинские военные описали мост иначе: «главная сухопутная артерия, по которой российская армия снабжает свои оккупационные группировки на юге топливом, боеприпасами и техникой». Оба заявления зафиксированы; оба верными быть не могут.

Аналитики увидели в ударе давление, а не нокаут. Джон Хелин из Атлантического совета сказал, что важнее другое — «растущее давление, которое Украина оказывает на логистическую систему России в целом». Франц-Штефан Гади из CNAS уложил это в одну короткую фразу: «Больше движения — больше целей». С частично выведенным из строя мостом России придётся гнать больше колонн по коридору М-14, который она и так с трудом защищает. Гади назвал и предел: внезапный логистический коллапс маловероятен, поскольку Россия рассредоточивает транспорт и ездит ночью, а «[н]астоящий вопрос в том, сможет ли Украина держать мост выведенным из строя и одновременно сохранять давление на коридор».

Война на поле боя не делала пауз ради дипломатии. Во время переговоров в Абу-Даби Россия поразила шесть электрических подстанций в центральной Украине, а при атаке на рынок в Одесской области погибли три человека. Москва также отклонила предложение о прекращении огня по энергетическим объектам, сказал Зеленский: «По предложению об энергетическом перемирии: русские его не хотят».

Дальше — вопрос спутников, где «смежная повестка» перестаёт быть смежной.

С 13 по 24 октября 2026 года ограничения Starlink и его военной версии Starshield нарушили связь, которой пользуются украинские силы, включая дроны-перехватчики, защищающие города от российских ракет и дронов. За это время Россия провела почти 4000 воздушных атак. 24 октября связь восстановили. 12 ноября её снова нарушили — по всей линии фронта и на оккупированной территории. Зеленский сказал, что ограничения скорости «остаются в силе вдоль всей линии фронта и на временно оккупированных территориях Украины»; дроны-перехватчики теряют связь с операторами на скорости выше 161 км/ч и не могут догнать «шахеды». Он добавил, что эти ограничения «посылают России сигнал, что Америка, возможно, как-то иначе относится к нашей временно оккупированной земле».

Кто отдал приказ, не установлено, и документы показывают почему. Комитет Сената по международным отношениям написал Маску, что тот утверждал, будто ограничения были «решениями американских военных и в конечном счёте президента», тогда как Хегсет «впоследствии предположил, что SpaceX может вводить ограничения в одностороннем порядке», а Рубио «заявил, что решения о доступе к Starlink также принимает SpaceX». SpaceX никаких объяснений не дала. Три высокопоставленных лица, три версии; ни одну нельзя подтвердить по открытым данным.

Война выплёскивалась за свои пределы с той же скоростью. Премьер-министр Румынии сообщил, что в Чёрном море дроны поразили три коммерческих судна, назвав эти инциденты «неприемлемыми и… нарушением международного права». Эстония заявила, что закроет все пункты пропуска на границе с Россией с 1 декабря после предполагаемой попытки диверсии против компании-производителя дронов; её премьер-министр сказал, что российские спецслужбы «используют пункты пропуска, чтобы влиять на людей».

А 20 ноября, когда Путин приглашал европейцев в Москву, Россия снова ударила по инфраструктуре Киева. За предыдущую неделю Россия выпустила более 2300 дронов, 1590 управляемых авиабомб и 15 ракет, а удар по Черноморску временно оставил без света около 41 000 потребителей.

Рядом с денежным треком история со спутниками меняет облик недели. Дизельная лицензия ослабила давление на российские экспортные доходы; спутниковые ограничения сузили возможности Украины перехватывать дроны, бьющие по её энергосистеме. Кто приказал ввести вторые, остаётся неизвестным — Вашингтон, SpaceX или кто-то, кто не признаётся, — но эффект был в одну сторону. Это не смежная повестка; это давление, оказанное, пока шли разговоры.

Что на самом деле думают украинцы

Сделка касается Украины, и украинцев о ней спрашивали — не на референдуме, а в опросах, методологически более аккуратных, чем бóльшая часть окружающей их дипломатии.

Самые строгие данные — у Киевского международного института социологии, который опросил по телефону 1031 респондента с 8 по 16 октября 2026 года на подконтрольной украинскому правительству территории. Его вывод, опубликованный 19 октября: 61% считают категорически неприемлемым передать весь Донбасс под контроль России в обмен на гарантии безопасности, тогда как 35% готовы на такую уступку, причём большинство из них признают, что это тяжёлое условие.

Дальше — проверка давлением. КМИС разделил выборку вокруг объявления о дизельной сделке. Среди опрошенных 8–9 октября, до сделки, категорически против были 57%; среди опрошенных 10–16 октября — 62%. Сам институт предупредил, что разница находится в пределах погрешности, и что, по крайней мере пока, кампания давления не привела к большей готовности принять предложение. Эта оговорка важна: это не тренд, а снимок, который не сдвинулся.

Чего ждут украинцы — отдельный вопрос, и ответы мрачные. Лишь 10% ожидают окончания войны до конца 2026 года, тогда как 56% — во второй половине 2027 года или позже; 62% готовы терпеть столько, сколько потребуется.

Доверие к гарантиям — то место, где арифметика становится неудобной для архитекторов сделки. На вопрос, выполнят ли партнёры гарантии и помогут ли, если Россия снова нападёт после урегулирования, «56% ответили, что Европа поможет, и 38% — что не поможет». В отношении США результат обратный: 54% сказали, что не помогут, и 32% — что помогут.

Опрос Gallup, проведённый в апреле и опубликованный 30 июня, показал, что «66% взрослых украинцев считают, что страна должна добиваться окончания войны путём переговоров» как можно скорее, против 24%, считающих, что нужно воевать до победы. Руководство США одобряли 7%, не одобряли 79%. А доля тех, кто считает, что Вашингтон подталкивает Украину к уступкам, выросла до 61% в октябре с 56% в мае.

Одно число, которое ходит на этой неделе, требует осторожности. Опрос аудитории Радио НВ среди 2207 человек показал, что 75,9% отвергли любой выход из Донбасса в обмен на членство в НАТО, и лишь 5,9% сказали, что это стоит рассмотреть немедленно. Издание само прямо указывает, что «результаты опроса не являются репрезентативными для населения Украины в целом». Это сигнал настроений аудитории одного издания, а не свидетельство общенационального мнения.

Вместе опросы указывают в одну сторону. Украинцы хотят окончания войны, сомневаются в предлагаемых гарантиях и не видят в давлении причины уступать. Препятствие для сделки — не украинское общество. Это собственная архитектура сделки — и, как показывают опросы, то, что люди, о которых она, уже сами всё посчитали.

Ловушка прецедента: 2021, Минск, Стамбул

Дипломатия недели выглядела импровизацией, и в каком-то смысле так и было. Но у текстов на столе есть предки, и эти предки — сильнейший довод против того, чтобы видеть во всём этом исторический прорыв. Снова и снова возвращаются три документа: проекты договоров декабря 2021 года, минский пакет 2015 года и стамбульский проект апреля 2022 года. Каждый подавался как урегулирование. Ни один ничего не урегулировал.

Начнём с декабря 2021 года, потому что именно там на самом деле живёт нынешняя позиция России. Москва опубликовала два проекта договоров, один адресованный Вашингтону, другой — НАТО, и американский текст был откровенен. «Соединённые Штаты Америки обязуются исключить дальнейшее расширение Организации Североатлантического договора в восточном направлении, отказаться от принятия в Альянс государств, ранее входивших в Союз Советских Социалистических Республик», — гласила статья 4. Та же статья добавляла, что Вашингтон «не будет создавать военные базы на территории государств, ранее входивших в Союз Советских Социалистических Республик и не являющихся членами Организации Североатлантического договора» и не будет использовать их инфраструктуру для военной деятельности.

Стоит вспомнить, как их встретили. В феврале 2022 года Стивен Пайфер из Brookings писал, что «неприемлемые положения обоих проектов соглашений, их быстрая публикация российским правительством и безапелляционные выражения, которыми российские официальные лица описывали требования Москвы, вызывают опасение, что Кремль, возможно, хочет отказа». IISS в январе 2022 года высказался по существу ещё жёстче: «Оба проекта 2021 года положили бы конец расширению НАТО, ущемили бы суверенитет других государств и ограничили бы возможности США и союзников сотрудничать, проводить учения или размещать силы где-либо вблизи российских границ, установив сферу влияния де-юре». Институт также отметил, что прежняя попытка России, в 2009 году, закончилась вообще без переговоров по её текстам.

Это первая половина закономерности, и The Observer в этом месяце назвал её возвращение: «Нынешняя позиция России отсылает к „проектам договоров“, которые она предложила в декабре 2021 года, требуя железных гарантий того, что таким странам, как Украина и Грузия, никогда не позволят вступить в НАТО». Москва тогда же требовала, чтобы военная инфраструктура альянса была отведена из стран Центральной и Восточной Европы, вступивших после распада Советского Союза. Требование не изменилось; изменилась лишь площадка.

Минск — второй предок, и именно он показывает, как подписанный текст может ничего не значить. Пакет, согласованный 12 февраля 2015 года, открывался «немедленным и всеобъемлющим прекращением огня в отдельных районах Донецкой и Луганской областей Украины и его строгим выполнением начиная с 00 ч 00 мин (по киевскому времени) 15 февраля 2015 года», за которым следовали отвод тяжёлых вооружений, мониторинг ОБСЕ, местные выборы, амнистия, обмен пленными «всех на всех» и конституционная реформа с особым статусом для части Донбасса. В феврале 2024 года Европейский совет по международным отношениям назвал эти соглашения соглашениями лишь по названию, потому что «ни одно из положений соглашений прямо не возлагало никаких обязательств на Москву», и это позволило России выдавать себя за посредника во внутриукраинском конфликте, а не за его сторону. Не было и согласованного порядка выполнения положений — именно спор об очерёдности их и убил.

Стамбул — третий. В апреле 2022 года переговорщики подготовили проект, который Институт изучения войны описывает в выражениях, на фоне которых нынешнее предложение выглядит щедрым: «Стамбульский проект соглашения отказывается от суверенитета Украины и запрещает любые усилия Украины или любого другого государства по поддержанию вооружённых сил Украины, достаточных для сдерживания будущего нападения России или защиты от него». Он требовал бы, чтобы Киев убрал из конституции положение о членстве в НАТО, принял нейтралитет и согласился на механизм реагирования, в котором право вето имели бы Россия и Китай. И согласован он так и не был. Как отметил японский Национальный институт оборонных исследований, «хотя переговоры между Украиной и Россией основывались на содержании мартовского коммюнике, консенсуса по последующему проекту договора достигнуто не было» — это стоит держать в голове, когда слышишь распространённое утверждение, что в Стамбуле сделка была почти в руках.

Один пункт в этом ряду остаётся неясным, и его надо так и пометить. Немецкая газета Bild сообщила, что Россия также потребовала выхода Финляндии из НАТО; Хельсинки назвал это предположение «абсолютно возмутительным». Министр обороны Финляндии Антти Хяккянен сказал журналистам: «Такие вопросы никоим образом не являются предметом переговоров. Россия это знает». Пресс-секретарь Кремля Дмитрий Песков опроверг сообщения о том, что Россия требовала выхода Финляндии из НАТО. Документы вопрос не закрывают, и подавать это как факт нельзя ни в одну, ни в другую сторону.

Закономерность не в том, что история повторяется. Она уже и полезнее: один и тот же максималистский текст снова и снова кладут на стол, и один и тот же максималистский текст снова и снова принимают за переговорную позицию. В 2021 году проекты прочли как стартовую ставку, а на деле это был ультиматум. В 2015 году Минск прочли как урегулирование, а на деле это была отсрочка. В 2022 году Стамбул прочли как почти сделку, а на деле это был проект, так и не достигший консенсуса. Каждый раз вся история заключалась в разрыве между тем, что было написано в документе, и тем, что имели в виду стороны. В эту ловушку нынешний раунд и попал снова — и именно поэтому со словом «исторический» стоит обращаться осторожно.

Сильнейшее возражение: а если Кушнер прав?

Довод в пользу обмена заслуживает того, чтобы изложить его в полную силу, потому что он не глуп. Украина не может отвоевать Донбасс силой: Россия оккупирует примерно пятую часть территории Украины, включая большую часть Донецкой и Луганской областей, и удерживает линию годами. Членство в НАТО — единственная гарантия, которой поверило бы само украинское общество. Жалобы России на продвижение альянса на восток не выдуманы — они записаны в проектах договоров, которые Москва распространила в декабре 2021 года. А человек, проведший последний месяц в переговорной комнате, говорит, что другая сторона сдвинулась: Кушнер сказал в Берлине, что Вашингтон приучил Москву к гарантии, основанной на статье 5. Если это правда, то формула «Донбасс в обмен на НАТО» — не фантазия, а единственный оставшийся творческий путь: обменять землю, которую Украина не может вернуть, на альянс, в который иначе ей не вступить.

Таково возражение. Вот почему факты его не выдерживают.

Во-первых, утверждение о том, что Россия «привыкла», опровергнуто публично — причём чиновником, в чьём ведении находится ровно этот вопрос. Заместитель министра иностранных дел Сергей Рябков сказал 20 ноября — на следующий день после выступления Кушнера в Берлине, — что даже формула квазичленства Украины в НАТО или какое-то «креативное решение» неприемлемы, и поставил предварительное условие, переворачивающее всё предложение: заранее должно быть признано, что Украина никогда не вступит в НАТО.

Во-вторых, даже если бы Москва согласилась, сделку не могут осуществить те, кто её запустил: как показывает изложенная выше правовая картина, ей нужен единогласный альянс, референдум, которого требует конституция Украины и который её закон запрещает при военном положении, и договор, который столкнулся бы с серьёзным оспариванием как полученный силой. Обмен не просто политически труден; институционально он неосуществим для тех, кто его предложил.

В-третьих, очерёдность перевёрнута. Условие Зеленского — сначала эта война должна закончиться, а не сначала договориться о новой архитектуре европейской безопасности, как того хочет Москва. Удовлетворить обе последовательности невозможно.

В-четвёртых, сдерживающая ценность гарантии неясна даже со слов самого Вашингтона. Зеленский сказал, что США предлагают гарантии, похожие на статьи 4 и 5, но на его вопрос, будут ли американские войска на украинской земле, Вашингтон ответил «нет». Он добавил, что не уверен в общем понимании статьи 5. Обязательство по образцу статьи 5 без войск, без членства и без ратифицированного договора — это обещание, надёжность которого зависит от готовности будущих правительств его выполнить.

В-пятых, собственная логика предложения ведёт в другую сторону. Гарри Неделку из Rasmussen Global сказал Al Jazeera, что это предложение проверяет, насколько Донбасс действительно важен для России, — и заключил, что всё указывает на то, что русские никогда на это не согласятся.

Итак, возражение серьёзное, и оно не выдерживает фактов. Сильнейшая версия аргумента Кушнера требует, чтобы Москва приняла натовскую гарантию для Украины, которую она категорически отвергла; чтобы Киев уступил территорию, уступать которую ему запрещает его закон; и чтобы альянс из более чем тридцати членов единогласно принял воюющую страну. Ни одно из этих условий не выполнено, а единственный участник, который якобы смягчился, всю неделю говорил «нет». Шар проверял не то, возможен ли мир. Он проверял, заметит ли кто-нибудь, что у вопроса нет ответа.

Что дальше: три сценария и сигналы, за которыми стоит следить

Неделя закончилась без даты, без места и без согласованного формата, и это отсутствие — самый надёжный факт о том, что будет дальше. Москва и Берлин описывают следующий раунд по-разному, и именно в промежутке между их версиями решатся ближайшие две недели.

Из фактов следуют три сценария. Первые два — альтернативы: следующий раунд либо посадит Европу за стол, либо нет, — поэтому их вероятности читаются вместе; третий возможен при любом формате. У каждого есть сигнал, который его подтвердит или похоронит.

Европа за столом, на нейтральной площадке, — вполне возможно. Основание тонкое, но реальное: заявление Мерца о том, что участие согласовано, объявленная Европейской комиссией готовность перейти к многостороннему формату при признании, что «мы ещё не там», и собственные слова Путина о том, что Россия не против участия европейцев, но хочет понять, что Европа принесёт. Подтверждением стало бы официальное заявление Кремля с датой и ролью Европы. Пока его нет, европейское место за столом — утверждение одной стороны, а не факт.

Раунд остаётся трёхсторонним — вероятно. Именно сюда указывают задокументированные факты. Ушаков сказал, что согласие России сначала потребует новых трёхсторонних раундов. Песков сказал, что Москва не будет диктовать Европе состав её команды, но Россия официально не приняла роль Европы, и даты нет. Сдвинуть это ещё может устойчивое давление Америки: Путин сказал, что американская сторона настойчиво просит Москву согласиться на участие европейцев.

Сделка «Донбасс в обмен на НАТО» официально выносится на стол и на украинский референдум — крайне маловероятно. Все описанные выше правовые стены должны были бы рухнуть одновременно, а Москве пришлось бы отказаться от предварительного условия, которое она подтвердила на этой неделе. Первым признаком движения стал бы законопроект в Верховной раде об изменении закона о референдуме — единственный шаг, полностью находящийся в руках Киева.

Итак, три сигнала стоят больше любого коммюнике. Первый: подтвердит ли Кремль официально участие Европы и дату; язык Ушакова на этой неделе был отказом в обёртке процедурной ремарки. Второй: что решат лидеры ЕС на саммите в конце ноября по бюджету на 2028–2034 годы, где они вернутся к потребностям Украины в финансировании на 2027 год, — деньги остаются самой сильной картой Европы. Третий: появится ли вообще какое-либо движение в украинском парламенте по закону о референдуме.

То, что по-настоящему неизвестно, стоит назвать прямо. Официального письменного американского предложения не появилось; полный текст шэньчжэньской декларации и приложения к ней не опубликованы; текст следующего пакета санкций ЕС пока не обнародован. Мерц не назвал даты и упомянул ОАЭ лишь как возможную площадку, сказав при этом журналистам, что «эти переговоры теперь должны состояться скоро». Если ни один из трёх сигналов не сдвинется, следующий раунд останется трёхсторонним, Европа останется в роли консультируемой, а не сидящей за столом, а шар расскажет нам только о погоде.

Заключение: шар и погода

Настоящий итог недели не в том, что сделка провалилась. Сделки проваливаются постоянно, и большинство — тихо. Итог уже и неудобнее: самой смелой западной идеей завершения войны оказался обмен земли на альянс, который не способны осуществить те, кто её запустил, и который обсуждали в формате, исключившем государства, которым пришлось бы его ратифицировать, финансировать и охранять.

Никакого обязывающего соглашения достигнуто не было. Идея «Донбасс в обмен на НАТО» остаётся пробным американским вопросом, который Вашингтон так и не подтвердил; Россия отвергает любое членство Украины в НАТО или квазичленство; место Европы в следующем раунде Москва не подтвердила; ни дата, ни место не назначены. Таковы факты, которые оставляет неделя, и они менее драматичны, чем заголовки, которые её сопровождали.

Вердикт состоит из трёх частей. Предложение было зондом, а не планом. Саммит был символизмом, а не урегулированием. А деньги и поле боя двигались, пока дипломатия позировала.

Начнём с саммита, потому что его проще всего принять за содержание. Три главы государств встретились в Шэньчжэне и приняли декларацию, в которой не было ни слова об Украине, — о войне, которую двое из трёх участников ведут или подпитывают. Аналитики, приведённые в этой статье, сочли текст жидким. Профессор Уильям Хёрст из Центра геополитики Кембриджа назвал его саммитом символизма, а не содержания, и не ялтинским моментом, а демонстрацией сохраняющегося значения России. Противоположное прочтение ялтинской рамки указывает туда же: новая Ялта, как утверждалось в одной авторской колонке, — это принятие желаемого за действительное, а не реальная перспектива.

Теперь сама сделка. Её неосуществимость была вопросом архитектуры, а не политической воли: альянс, который решает единогласно; конституция, требующая референдума, который закон сейчас запрещает; и Кремль, который хочет, чтобы невступление Украины признали прежде, чем вообще можно будет обсуждать гарантии.

Последствия для каждой стороны разные. Для Европы формат E5 покупает место за столом, которое Москва не подтвердила, и оставляет за бортом прибалтийские и северные страны, которых его условия касаются сильнее всего. Найджел Гулд-Дэвис из IISS точно сформулировал дилемму: Европа должна удерживать трансатлантическую линию и одновременно управлять отношениями с Россией. Для Украины конституция, закон о референдуме и общественное мнение — не препятствия, которые нужно преодолеть, а условия её суверенитета, и октябрьские опросы показывают, что кампания давления их не сдвинула: 61% по-прежнему называют любую передачу Донбасса категорически неприемлемой.

Что будет дальше, открыто, но самый вероятный исход — наименее драматичный: раунд, который остаётся трёхсторонним, где Европу консультируют, но не сажают за стол. Сигнал, за которым стоит следить, — заявление Кремля с датой и ролью Европы; пока его нет, место Европы за столом — утверждение одной стороны, а вопрос «Донбасс в обмен на НАТО» остаётся там, где его оставила неделя, — без ответа от тех, кто его задал.

Этот образ и стоит запомнить. Шар, выпущенный, чтобы прочитать ветер, рассказывает о погоде, а не о пункте назначения. Неделя дала вопрос, фотосессию и отказ, и самое полезное, что она показала, — не то, куда идут стороны, а то, как мало архитектуры для пути туда на самом деле существует.

Последние новости

21.11.26

Шар и погода: почему «Донбасс в обмен на НАТО» не мог взлететь

Самая смелая идея недели о завершении войны оказалась обменом, который не способен осуществить никто из тех, кто его предложил

14.11.26

Не спальня, а реестр: что скандал вокруг Nvidia говорит об американском контроле над чипами

Довод в пользу жёсткого контроля над чипами держится на документах Министерства торговли, а не на недоказанной истории о шпионаже

08.11.26

Три лидера, ноль повестки: саммит в Шэньчжэне уже продают как историю

Опасна не сама встреча. Опасно то, что мы уже приняли о ней на веру

26.10.26

«Мы проиграли»: как студенты Сербии победили Вучича на выборах

​

16.10.25

Томагавк как угроза и как блеф: что на самом деле сказал Трамп — и что это меняет для войны

Политика любит говорить на языке железа. Иногда достаточно одного слова — "Tomahawk" — чтобы геополитика изменила тон

13.08.25

Аляска, 15 августа

Трамп и Путин встретятся впервые с 2021 года для обсуждения судьбы Украины

09.08.25

8 августа 2025: Дедлайн истек, встреча на Аляске назначена

Истекший ультиматум и неожиданный поворот

05.08.25

Балканский кризис

Коррупция, сепаратизм и студенческое восстание

02.08.25

Тариф против мира: США запускают новую торговую блокаду

Вашингтон ударил пошлинами по 69 странам и заключил сделки с лояльными. Новый мировой порядок создаётся из преференций и угроз

30.07.25

Дисциплина через рынок: зачем США подводят Китай к черте

Сделки с Японией и Индонезией стали эталоном. Пекин колеблется. Но у Вашингтона один сценарий: кто не соглашается — встречает тарифы

29.07.25

Трамп сокращает срок

Санкционный ультиматум, переговорный тупик и дипломатическое ожидание

28.07.25

Тариф против капитуляции

О чём на самом деле договорились США и Евросоюз

25.07.25

Огни дипломатии

Как пять разных историй раскрывают реальность новой глобальной политики

24.07.25

Особые условия

Как Япония, Индонезия и Филиппины добились тарифных преференций от США

23.07.25

Чистая нефть. Грязная арифметика

Как трубопровод Венгрия–Сербия стал трубопроводом в лицо Европе, и почему бензин в Белграде дороже, чем в Чехии

21.07.25

Батарея, коалиция, ультиматум

Как встреча 21 июля превратила UDCG из совещания в коалиционный штаб обороны Европы

19.07.25

Санкции на пределе веры

Почему 18-й пакет ЕС выглядит мощно — но работает в полсилы

17.07.25

Возвращение Шёлкового пути

Почему Китайская инициатива BRI снова в центре внимания

15.07.25

Шлёпок по Балканам: как 35% стали знаком несогласия

Сербия и Республика Сербская получили от Трампа не экономическое наказание, а политическое предупреждение — с риторикой, символами и угрозами на фоне России, Китая и Европы

14.07.25

Преамбула Рима

От «Римского круга» к ультиматуму Трампа — курс на Россию

Logo Covalent Bond

Журналистика (Independent)

Публицистика

Ваш покорный слуга старается быть максимально не ангажированным аналитиком

© 2026 by COVALENT BOND

bottom of page